Размер шрифта:
Цвета сайта:
Настройки:

Интервал между буквами (Кернинг):

Стандартный Средний Большой

Размер шрифта:

12 14 16

Муниципальное бюджетное учреждение культуры «Районная централизованная библиотечная система» муниципального образования «Сафоновский район» Смоленской области
Версия для слабовидящих
8 (48142) 4-27-08, 8 (48142) 4-27-07
  • Главная
  • ВОВ на территории Рыбковского сельского поселения

ВОВ на территории Рыбковского сельского поселения

Воспоминания Гордеевой (Солодкиной) А.М. 
 
... 15 июня мы с подругами закончили 7 классов. Началось беззаботное лето с купаниями на речке, походами в лес. Но однажды, вернувшись с речки, мы застали всю деревню плачущей. Что такое? Что случилось? Кто-то ответил: «Война!» Лето кончилось, не успев начаться.
Вскоре стали летать немецкие самолеты: тяжелые, темные, на крыльях свастика, а кончики крыльев желтые. Всех мужчин забрали в армию, а женщин и детей послали копать окопы под Демидовом. Я жила тогда в Слободском районе, в 15 километрах от Пржевальского. Чтобы не идти пешком, поехали на лошадях. Лежим с подругой на возу, в небо смотрим. Летят самолеты, но мы к ним уже привыкли. И вдруг от самолета что-то начинает отделяться и падать вниз. Я говорю подруге: Смотри-ка, маленькие самолетики полетели». И тут раздались взрывы. Это была бомбежка. Мы так испугались, что помчались домой, не выходя на дорогу, по кустам.
Нас снова отправили рыть окопы. Теперь уже ехали лесом. Снова налетели самолеты, мы спрятались в лесной сторожке. Услышали грохот бомбежки. Потом все-таки стали выглядывать из леса, наблюдали воздушный бой. Два самолета летали, кружились, сверкали вспышки очередей. И вдруг один самолет стал падать вниз. От него отделился какой-то грибок, я еще не знала, что такое парашют. Летчика с подбитого самолета отнесло в лес. Потом говорили, что он приземлился в деревне Шугаево, бабы спасли парашютиста от немцев, переодели в  женское платье и дали серп. Из-за бомбежки и в этот раз не пришлось рыть окопы. Вернулись в деревню. Она стояла в стороне от большака, где-то с полкилометра, но кто движется по дороге, хорошо видно. Как-то бабы пошли доить коров, бегут обратно. «Ой, мамочки! Там какие-то люди  не  по-нашему  гуторят!»  Мы, дети,  побежали  смотреть. Зрелище было впечатляющее. Немцы шли сплошной стеной: солдаты, техника. Все двигались в сторону Слободы. Мы, любопытные, подбежали поближе: мотоциклисты в начищенных сапогах, в блестящих касках играли на губных; гармошках и махали нам. Один мотоциклист, решив, видимо, попугать, резко свернул в сторону, не справился с управлением и  перевернулся.  Садился  на мотоцикл  пыльный,  грязный  и злой. Сначала  немецкие  войска  шли  мимо,  а  вскоре  и  у  нас
немецкая  часть  встала на  постой.  Дома выбирали получше: хозяев выгоняли. Зашел и к нам в избу немец, увидел меня и сестру, зовет:  «Ком, ком».  Нам  показал на веник, тряпку и  жестами велел все убрать в комнатах. Мы все сделали и убежали. Вдруг снова этот немец кричит: «Ком! Шнеллер!» Оказалось, они решили затопить печь, разожгли дрова, а дым
валит в избу. Мы открыли вьюшку, проветрили избу. Но больше немцы растапливать печь не решались.        
Ближе к зиме эта часть покинула деревню. Дороги засыпало снегом,  староста  велел  нам,  женщинам  и  детям,  расчищать большак. Заносы были страшные, мужикам не справиться, а что могли сделать мы? Ковыряемся лопатами день, другой. Глядим, кто-то   из-под   Слободы   верхом   едет.   Подъезжают   к   нам   и командуют: «Ну-ка, марш домой!» Русская речь. Двое на конях раненые сидят, даже у лошадей ноги забинтованы. Выяснилось, да что наши части прорвали линию фронта и вбили клин в оборону врага, партизаны в этом сыграли большую роль. 
Постоянно шли бои, буквально под боком. Нас опять мобилизовали рыть окопы под Демидовом. Снаряды падали  совсем рядом,  копаешь  и   думаешь,   попадет  в  тебя  или   нет. Над Демидовом стояло зарево, бесконечная канонада продолжалась день и ночь. Когда бои приблизились к тому месту, где мы рыли окопы, нас отправили домой.
Как-то всех жителей деревни собрали перед сельсоветом и  предложили желающим подавать заявления на фабрично-заводское обучение /ФЗО/. Со всей деревни только меня родители отпустили. Я прошла комиссию, взяла, как было велено,   продуктов   на   10   дней   и   босиком,   в   старенькой юбчонке, в вышитой кофточке из грубой бязи отправилась на сборный пункт. Оттуда мы пошли через Калининскую область пешком. За четверо суток прошли 200 километров. Дошли до  Торопца и там сидели трое суток. Наконец, к вечеру погрузили в  товарняк. Только  тронулись,   прилетел  немецкий   самолет, кружил низко, будто вынюхивал. Началась сильная гроза, вода; полилась во все щели, мы вымокли, дрожим, жмемся друг к    другу. Дождь хлестал всю ночь.                                                   
Проехали        Ярославль,        Иваново,        Рыбинск.        Часто останавливались,   пропускали   воинские   эшелоны.   Наконец,  через 12 суток добрались до Горького, оттуда в Дзержинск, там  нас отвезли к заводу, в ремесленное училище. Проезжаем мимо Дома культуры, а он такой красивый, яркие афиши приглашают в кино.  Мне, деревенской  девчонке,  все  в  диковинку.   Тут  же  решила, в кино пойду все равно, хоть босиком. В этом Доме  культуры  я  и  увидела  впервые  в  жизни  фильмы «Веселые    ребята», «Большой вальс», «Ураган». Пока училась в ФЗО, успела и    спектакли посмотреть: «Лес», «Женитьба Фигаро». Помню, что декорации были очень яркие и красивые.                                         
Но это было потом. Сперва завели нас в бараки при заводе,    выдали      матрацы.      А      утром      санпропускник,      столовая,    заводоуправление.  Там  нас  разделили:  у  кого  7  классов  и    меньше — в ФЗО, выше — в ремесленное училище. Взяли с нас   подписку о неразглашении тайны, выдали пропуска. Я до сих пор помню номер своего пропуска — 2151. Несколько месяцев учили, из чего состоит взрывчатка, как устроены пушки, гаубицы, снаряды, бомбы. Учебу я совмещала с участием в художественной    самодеятельности. Ездили по госпиталям, пели песни: «Дайте в руки мне гармонь»», «И кто его знает», «Шел отряд по равнинам; широким».   Нас   одевали   в   красивые   концертные   сарафаны, платочки    петушком.    Госпиталей    было    много    —    в    ДК, ремесленном, в школах.
А как закончилось обучение, с концертами пришлось распроститься, началась серьезная, трудная работа по 12-13 часов в сутки. Я работала в цехе № 5, где делали противотанковые мины. Организовали молодежные бригады по 6 человек. Бригадиром была боевитая, заводная Таня Михайлова. Вскоре наша бригада перевыполнила план, заняла первое место по заводу, завоевала Красное Знамя. Жили мы тогда в бараке по 40 человек, а тут как передовикам выделили нам секцию на 6 человек, на всю, значит, бригаду. Мы сразу в почетный угол знамя поставили и никому ни отдавали, так и держались впереди всех. Из наркомата боеприпасов присудили нам 3-е место по городу и премию, мы поднажали и вышли сперва на второе, а потом на первое место. За второе нам снова дали премию, а за первое - еще и знамя шелковое, но его директор поставил у себя в кабинете.
Как одевались? А выдали нам форму в ФЗО диагоналевую, так в ней всю войну и проходила. Еще бурки из парусины, 42 размер, скрипели страшно, особенно по асфальту. А уж после войны выдали валенки, серую гимнастерку и юбку. Спали на полу, тюфяк да одеяло с подушкой. После смены только и хватало сил, чтобы, не раздеваясь, упасть на постель и заснуть. Цех наш признали вредным производством, мы ходили все красно-желтые от взрывчатки. Как-то в конце смены приходит инженер и кричит: «Кончай работу!» Что такое? «Война кончилась!» Что творилось на заводе! Все плачут, обнимаются, вахтер на проходной танцует. Несколько дней не могли успокоиться.
Меня с бригадой перевели в 4-й цех. Те мины, что мы делали, долго хранить нельзя. Стали делать мины с другой взрывчаткой. Время работы сократили до 8 часов, перевели в три смены, затем направили в 10-й цех, на мобзакладку. Брали 120 мм снаряды, пустые корпуса обмывали в кипятке, хорошо смазывали и закладывали на хранение.
Были и несчастные случаи. Как-то взорвались шашки с тротилом, пресс- форму разнесло на куски. У нас без жертв, а вот в цехе, где бомбы делали, после взрыва были жертвы. Залетали в город и немецкие самолеты, пытались разбомбить завод, но не вышло.
Работать я научилась на любом станке, на любом прессе. Может, поэтому, когда мне исполнилось 18 лет, меня выбрали депутатом городского совета. Собираются на заседание начальники цехов, заводов и я, простая рабочая. Дали мне задание проверить работу больниц. С красной депутатской книжечкой я могла везде проходить, получала дополнительный талон на питание — 150 граммов хлеба, первое и второе блюда.
А тут пришли первые вести из родной деревни, и решила я вернуться на родину. Возвращалась с наградой — медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг» Подошла к тому месту, где деревня была, а ее и нет. Две хатенки стоят, наша и Ершовых, соседей, да и те собраны из обгорелых бревен от блиндажей. Спрашиваю, где все? «А в землянках». Присмотрелась — и правда, кое-где из земли дымок вьется. А какая деревня до войны была! Школа-восьмилетка, все дома в садах, церковь на пригорке, собирались строить десятилетку. Подруга моя, которую мать не пустила в ФЗО, погибла, попала под бомбежку. В каждом дворе горе. У меня брат с войны не вернулся, дядья... Тяжело ворошить прошлое.  
 
    Воспоминания Демидовой Елены Андреевны.
 
Я, Демидова Елена Андреевна,     проживаю   в деревне Зарьево Сафоновского         района,         Смоленской         области, дочь репрессированного в 1938 году Карро Андрея Карловича. Родилась 1 в деревне Юдино Слободского, ныне Демидовского района, : Смоленской области 20 декабря 1935 года.                                             
Отец - Карро Андрей Карлович - латыш. Мать - Петрова Анна Дмитриевна - русская.                                                                   9 октября 1938 года мой   отец был осужден и приговорен к десяти   годам   заключения   в   исправительно-трудовом   лагере Тройкой УНКВД Смоленской области по статье 58 пп. 4,8,10,11 УК  РСФСР     за     участие     в контрреволюционной профашистской организации.                                                                                                 
Так пришла беда в наш дом. Новой фамилией пополнился, многомиллионный список людей, для которых слово « репрессии » не просто звук, а слово, от которого щемит сердце и набегают на л глаза слезы обиды за суждение ни в чем неповинных людей, Так д члены семьи Карро стали считаться «врагами народа». Когда? арестовали отца, мне было всего четыре года, а младшему брату шел восьмой месяц.                                                                                             
Дни и ночи семья молилась о возвращении отца,     просила у Бога   сохранить     ему  жизнь.   Но   судьба   порой   бывает  очень  жестока, не пощадила она и на этот раз 17 декабря 1941 года отец  умер, причина смерти указана не была. Место смерти - УНЖлаг НКВД, Горьковская область.                                                                         
В годы войны нас с братом и матерью эвакуировали как  «неблагонадежных» в деревню Казеевщин Цыбульского сельского совета Калининской области. Чтобы выжить, мне  приходилось просить милостыню.                                                           Несмотря на все трудности, наша семья в конце августа 1945 года оказалась дома. Радости от встречи с самыми близкими людьми не было конца! Далее была учёба в школе, поступление в Калининградский    сельскохозяйственный    техникум. Когда прислали вызов для учебы, то ни пропуска, ни паспорта мне не выдавали из-за того, что отец был репрессирован.                              
Из уроков в школе я знала, что в Конституции записано: «Каждый гражданин нашей страны имеет право на образование», «Вина должна быть прямой, а не косвенной», а меня лишали права учиться. И тогда я решила бороться с несправедливостью, добиться правды и отстоять свои гражданские; права, которые даны человеку с рождения, а не дарованы кем - либо, вследствие чего никто не может их отнять.                               
В Велижском райкоме партии    мне не помогли, каждый старался выпроводить из своего кабинета и не брать на себя ответственность.   И  тогда     я   решила  отправить  телеграмму  в Смоленск первому секретарю Обкома партии: «Правильно ли поступают,   что   мне   не   выдают   для   продолжения   учёбы   ни пропуск, ни паспорт, так как мой отец был в тюрьме». На  меня; смотрели с удивлением, сказали, что телеграмма будет дорого стоить,   но   я   решительно   ответила:   «Оплачу   всё». Придя   в паспортный стол следующий раз,       мне вручили необходимые документы.     А честное имя её отца было   позже восстановлено. Жизнь порой бывает очень жестокой, но несмотря ни на что, человек не должен терять веры в лучшее будущее, в свои силы.                          
После окончания техникума я была направлена в Смоленскую область в совхоз «Рыбковский», в котором проработала более 30 лет.                    
 
Воспоминания Колосовой Нины Ивановны.
 
Родилась я 22 апреля 1933 года в деревне Лес-Бухвалово Ярцевского района Капыревщенского сельского совета. В нашей семье кроме меня было ещё семь детей. Я была ещё ребёнком, когда отца, в 1941 году забрали в армию, а точнее сказать на войну. Все тогда говорили, что наши отцы вернуться быстро , не пройдёт и несколько месяцев. Мы все ждали, но /месяца затягивались. Мама со старшими ребятами работала в совхозе «Красный богатырь», мы же работали дома. .Убирались по хозяйству, присматривали за огородом. Каждый вносил свою лепту в ту нелёгкую жизнь. Но, вспоминая прошедшую жизнь, понимаю, что годы детства были самыми лёгкими. Ведь буквально через год мы все повзрослели не по своим годам. 1942 год стал самым запоминающим для нас.
Летом, ранним утром ,1942 года немцы вошли в деревню. В домах начался разбой и грабёж. Немцы рубили гусей, курей, маленьких поросят и тут же во дворе их жарили. Тех, кто пробовал отбирать у них живность, расстреливали.
В нашей деревне был свой староста, Шорник Сёмка. В народе его дразнили «Сверкун» Он был не плохим человеком. И всячески помогал партизанам и жителям.
Наша хата стояла почти у самого леса и однажды ночью к нам пришли партизаны. Мама с трудом собрала, у кого что смогла, хлеб, соль, спички. А утром кто - то на неё донёс, но Сёмка заступился за нашу семью и мать не тронули. И мы были не единственными, кого «Сверкун» спас от виселицы.
Но были и такие, кого не смогли спасти. В деревне Гаврилово председателем работала женщина, фамилия вроде её была Живчикова, но точно я уже не помню. А предал её, наш местный житель, Цыганков Ипат, служивший у немцев полицаем. Фашисты жестоко с ней расправились. Её прежде, чем убить, долго пытали, а затем привязали к лошади и возили по деревне. Они заставили выйти из домов всех жителей деревни - старых и малых. И кричали: «Во коммунист, смотрите, смотрите» и уже почти мёртвую расстреляли. Трудно забыть такое, я потом ещё долго не могла спать ночью. Да и сейчас частенько вижу это во сне.
Позже, всех кого смогли поймать посадили в телеги и повезли в Гаврилово. А дальше всех загрузили как скот в вагоны. Затем до нас дошли слухи , что к вечеру от деревни ничего не осталось.
Фашисты сожгли её дотла, многие старики не хотели , да и не могли выйти из дома, поэтому так и сгорели заживо.
В Белоруссии пробыли один год и девять месяцев. Трудно было, жили в холодных, не отапливаемых сараях. Всё перенесли голод и холод.
Когда вернулись домой, то увидели страшную картину. Домов как будто бы и не было, лишь, кое-где торчали печные трубы. От нашего дома труба осталась, мать восстановила печку, и мы в ней грелись.
Жили же мы в землянках. Голод и нищета ещё долго нас преследовали, но мама всегда говорила:
« Дома, дети, и солома едома». Вот так и жили, никто никого не бросал в беде, все помогали друг другу. Вот, как и пережили трудности войны.
После войны Сёмку забрали в центр для выяснения обстоятельств дела . Но вся деревня отстояла его, много добра он сделал людям во время войны. А добро оно не забывается. А вот Ипату дали 25 лет. На суде многие против него свидетельствовали, требовали ему смертного приговора. Но отсидел он не все года, позже его видели в Ярцеве. Люди писали в Москву, но ещё до выяснения дела И пат погиб при необъяснимых обстоятельствах. Но никто об этом не пожалел. Все говорили только одно: «Собаке собачья смерть».
Вот так и закончила свои воспоминания Нина Ивановна.
 
 
Воспоминания Корешкова Николая Даниловича.
 
До воины и у моего деда был небольшой участок земли , поэтому его считали зажиточным крестьянином. Хотя дед не умел читать и писать, хозяином он был хорошим. На своих полях он сажал зерновые культуры, на широких полях выращивал большое количество овощей. Он держал скот, но больше всего любил лошадей. Мне было два года, когда меня дедушка посадил на коня, и мы с ним поехали пахать поля. Я помню церковь, которая стояла около кладбища и маленькую часовню. Раньше около церкви хоронили служащих. Ещё детьми мы лазили по потайным путям этой часовни ,один из них выводил к речке в деревне Рыбки. Так же на деревне была приходская школа, с четырьмя классами, в которой обучали церковной грамматике. Помню, как в В1939 году дед пришел домой, а в руках был мешок, когда начал высыпать его, посыпались деньги, красные сто рублевые купюры. Мы начали спрашивать, откуда столько денег. Ответ был коротким: «Я продал свой участок». Он вытащил из козырька шапки ватину, и вложил туда деньги, которые он скрутил. Н^/когда не снимал шапку, ложился спать клал ее под подушку. Наверно жалел о проданной земле, это было единственное воспоминание. Но все земли скупались в колхозы по дешёвке.
В1941 году началась война. Церковь освободили от библий, икон, и сделали зерновой склад. На   церкви   убрали колокола. Многие говорили, что церковники закопали колокола в одном из лабиринтов. Закопали вход в подземелье, который находился возле реки, так как боялись, что земля может обрушаться. Война была страшной. Холод, голод и непосильный труд. Всех кто мог копать окопы, воевать, забирали на войну. В деревне остались старики да бабы с детьми. Очень страшно было, когда по небу летали самолёты. Однажды мы стояли на улице, смотрели, как русский самолет сбивал немецкие. Сначала он сбил один самолет, падая, он летел под Гаврилово. Но пока шел бой между ними, противник успел повредить крыло нашему самолету, но солдаты не сдавались, с одного снаряда он пробил бак, мгновенная вспышка и немецкий самолет падает горящий на поле. Тем временем наш солдат успевает выпрыгнуть из самолета, и раскрыть свой парашют. Мы не знали куда бежать, то ли к самолету, который горел на лугу, или к солдату. Но все-таки, собравшись, с мыслями, мы решили бежать к бойцу, когда мы подбежали он весел на дереве, парашют зацепился за ветки. Мы позвали взрослых, ему помогли отсоединиться от парашюта, его позвали в дом дали умыться, накормили. Предлагали остаться на ночь, но он сказал «Если я могу подождать, нечего не случится, а война ждать не будет». После этих слов он начал надеваться, мамка и бабуля тем  временем стали собирать ему сумку с продуктами. Он наделся, взял сумку, сказал спасибо за гостеприимство, и попрощался. Дед проводил его до дороги, показал ему, где находятся наши войска, и они разошлись. На следующий день мы с ребятами рано утром побежали на то, место где упал самолет. Его крылья вонзились землю, был весь обгорелый. Этот самолет пролежал до победы. Начали наступать немецкие солдаты, нас всех собрали в часовни. Меня и нашу семью немцы хотели расстрелять, возможно, кто-то рассказал о связи деда с нашими солдатами. Поставили по краю обрыва нас
и ещё некоторых жителей деревни, страшно было. Мама и мы стояли на самом краю, и вдруг мать нас резко как толкнет, и сама на нас упала, так мы остались живы, кого расстреляли, кого ранили, лежали до ночи в яме, а потом перебрались в лес, где были партизаны. Которые жили в землянках по берегу реки и в лесу, которая простирается вдоль речки Ведосы. Позже вернулись опять в деревню. Прошло где- то полгода, и снова мы увидели наших доблестных солдат, их было семнадцать человек. Они шли уставшие, оружие несли в руках, но у них не было ни одного патрона, шли наугад, карту свою они потеряли в бою. Остановились у колодца, который был за речкой, деревенские женщины собрали все, что было у них в домах поесть. Накрыли на поляне скатерть, понаставили им еды. Пока они ели, мы слушали, как шла война, какие у нас были машины, самолеты, и все остальное. То, что они не доели, женщины собрали им в дорогу. Они прошли, поле, стали заходить в лес, и как закричат, кричали и русские солдаты и немецкие. Они встретились в лесу, не у одних не у других не было патрон. Они бились в рукопашном бою. После того как все затихло местные женщины пошли в этот лесок, и на вырубленном участке слегли все. Не осталось не одного солдата, который остался в живых. Они дрались насмерть. Жители деревни собрались на той вырубки, наших солдат на одну телегу, а немецких на другую. Русских солдат решили похоронить около речке, выкопали яму. Командира увернули в спальный мешок, а солдат уложили так. Немецких солдат они отвезли на телеги в еловую рощу, там их и похоронили. Мои дедушка из маленьких колышков сделал оградку нашим солдатам, за все время войны не один танк не наехал на оградку, каким бы он не был Русским, или Германским.
Недолго мы прожили в своей деревни.    Началась оккупация, ни кто не знал, куда нас везут,  Приехали на новое место, поселили всех в      хижинах., начался голод, все стали болеть тифом, кто лежал в лазаретах, а кто лечился самовольно.   Тогда вся моя семья переболела.      В Ярцеве, был создан лагерь. Вот туда мы вскоре и попали.    Поле было обгорожено высокими столбам, а по верху колючей     проволокой.    Поле    все    было    взорвано,    большие углубленные ямы, на них мы сидели. Мать немного отдохнула, прошлась возле проволоке. Ее не было минут десять, потом она прибежала  к  нам,     и   говорит:   «Я   прошлась  около  столбов,  и заметила, что от снаряда подорваны столбы, они завалились. Там можно выйти, и убежать, от сюда». Но с нами ушло всего три семьи. Когда мы дошли да речке, мы увидели немецких солдат, начали убегать. Но старый немецкий солдат вслед нам кричал, хоть не четко,   но   можно   было   разобрать:   «Русские,   поди   суда,   я   вас переведу». Мы подошли осторожно к нему. Он подошел к матери, и говорит: «я вас переведу, только потом бегите не оборачивайтесь, скоро приедет наш начальник, и если он узнает, что я помог вам бежать, у меня будут неприятности, и вас расстреляют. Беритесь за руки, и цыпочкой переходим реку». Все взялись за руки,  и   осторожно  шли   через   реку.   Мы   переходили   речку,  я поглядел вниз, там стояли наши солдаты, по пояс в воде, делали мост. И вдруг кто-то крикнул: «Толкай их сюда, мы их добьем». Но на  нашу  защиту  встал  немецкий  солдат,  он  что-то  сказать  на немецком языке, и они быстро замолчали. Мы перешли речку, и сразу же бросились бежать.
Мы     вернулись     в    деревню     в     1952     году.     Послевоенное восстановление деревни было не легким.
 
Воспоминания Кузнецовой Зинаиды Ефимовны.
 
Первые бомбы на нас полетели 1 сентября 1941 года. Все дети пошли в школу. Была она четырёхлетка и располагалась между деревнями Горелый Лом, Новое Безменово и Пантюхи (ныне Зарьево). И, вдруг застучало по крыше - на все падали пули. Наш «ястребок» отгонял немецкого бомбардировщика, который пытался сбросить бомбы на колонну автомашин, двигавшейся по направлению к Капыревщине - там был фронт. Учителя, отпуская нас, домой, научили бросаться на землю в случае появления в небе немецкого самолёта. Позже мы могли распознавать гул немецких самолётов. Фронт приближался, Наши бойцы -нес- шли и шли в сторону Капыревщины. Там, На реке Вопь. был очень большой бой. Отступавшие бойцы рассказывали, что вода в реке была красная от крови, а трупов было столько, что по ним можно было сделать переправу через реку.
Наши войска отступали на восток. Всю ночь шел сильный бой у реки Бараненка, Только к утру стрельба прекратилась. Отовсюду слышались стоны раненых. Мы со страхом ждали появления немцев, и они вскоре объявились. Раненых бойцов они грузили на машины и куда- то увозили. Дома обыскивали: искали солдат. А потом расположились в нашей деревне, как у себя дома. Убивали скот, кур: женщин, которые не хотели на них работать, убивали и насиловали, И 1942 году у нас уже был глубокий немецкий тыл. А в лесах организовывалось много партизанских отрядов.
Ранней весной 1942 года в нашу деревню Горелый Лом пришли на лыжах десантники. Расквартировались по домам. В Нашей семье жил десантник Ваня Колесников. Они выполняли особые боевые задания. Немцы к нам не совались, хотя находились в Рыбках. Так мы прожили спокойно все лето. Осенью десантники ушли, но в значительно меньшем количестве. Многие погибли при выполнении боевых заданий. И вновь мы со страхом ждали немцев. Они пришли через несколько дней, выстроили жителей перед пулемётом, искали среди Нас евреев. В семье Савенковых был чернявенький мальчик, они вытащили его из толпы и I кричали: «Еврей». Еле уговорили их старики и женщины, что это русский у мальчик.
Погнали нас всех в деревню Сергейково, заперли в старой хате, возможно, хотели сжечь, но что-то им помешало.. Но через несколько дней всех выгнали из деревни, расселив по деревням в округе. В нашей Деревне жили немцы, при входе в неё стояли часовые с овчарками. По специальным пропускам мы ходили на свои огороды копать картошку, ведь огороды были ещё не убраны. Какой же мы испытывали страх, проходя мимо часового... Он мог в любой момент натравить на нас овчарку или наставить на нас оружие.
вернулись домой. Хаты были загажены, продуктов и дров не было. Есть было нечего. Помню, как-то к нам в дом заполз ёжик, мама его поймала и сварила утром нам суп. Это был самый сытный день.
В 1943 году нас опять выгнали из домов. Теперь уже всех жителей, из всех деревень. Нас угоняли в Германию колоннами по Минскому шоссе. В Ярцеве нас, как скот, (зашали за колючую проволоку, позднее поместили в бараки.) Бараки были набиты до предела детьми, стариками и женщинами. Кормили нас какой-то баландой, которую варили в больших бочках. Постоянно прибывали новые колонны, и вскоре народ негде было размешать. Пас стали выгонять опять на Минское шоссе под конвоем с овчарками. Тех, кто не мог идти, пристреливали. Нашей маме пришлось нести на себе двоих детей. Раю и Катю, наперевес. Конвоировали нас полицейские с собаками. Вдоль шоссе стояли лагеря за колючей проволокой. Колонна должна была пройти за день этап до следующего лагеря. Вдоль дороги лежали труппы детей, женщин и стариков, ведь тех. кто не мог идти, полицаи пристреливали. Одна женщина упала вместе с ребёнком, они пристрелили ребёнка, а женщину заставили идти дальше.
Колонна была вся измучена от усталости и голода. Так нас пригнали в Белоруссию. Преградой для дальнейшего передвижения стал Днепр. Мы находились под открытым небом, люди были истощены, начались повальные болезни. Первое время мёртвых сбрасывали в реку, но их становилось всё больше, и полицаи не успевали. Немцы приказали старостам разобрать людей по своим деревням. Нас. пять семей (Якшииы. две семьи Савенковых и две семьи Михеенковых поместили в школе.
Школа стояла па самой окраине. В один из вечеров мы услышали стрельбу в деревне, крики людей. Старик из деревни прибежал, сообщал «Уходите в лес, немцы жгут деревню вместе с людьми». Мы убежали, шли через речку, лёд был тонок, и мы провалились. Мокрые, уставшие, добрались до леса. Сутки сидели в лесу, костёр не разжигали. Все перемёрзли, чудом никто не заболел. На вторые сутки вернулись в школу: деревня была мертва. Затопили печь, чтобы обогреться, свет не зажигали. И вдруг стук в дверь. Немцы? Но это были наши разведчики. Мы плакали от радости.
Утром в деревню пришли советские войска. Весной 1945 года мы вернулись на свои пепелища. Добирались до родных мест с трудом. Когда на поезде, на машинах, а когда и пешком. По дороге нам дали ведро картошки, немного семян. Вскопали землю, и что было -  посеяли  В деревню нашу вернулись только шесть семей. Наши деревни тогда относились к Ярцевскому району. Немцы заложили столько мин, что опасно было ходить. Так в 1948 году. В деревне Новое Безменом погибли четыре мальчика сразу, а в Гаврилове - восемь детей. Подрывались   трактористы   при   работе   на   полях.   Земли   пустовали. Засевать землю было нечем. Женщины и подростки ходили в Ярцево пешком за семенами.
В 1950 году жители нашей деревни переселились в Понос Безменово. Деревня Горелый Лом перестала существовать. Организовался совхоз в Рыбках. В 1954 году земли деревень Горелый Лом, Новое Безменово), Гавриловол Сергейково перешли в Сафоновский район. В Рыбках стал центр совхоза. Так возродились деревни Рыбки и Зарьево.
 

 

Воспоминания Тябенковой Лидии Петровны.
 
«Я родилась в 1933 году в деревне Рыбки Сафоновского района Смоленской области. Успела закончить только первый класс, так как началась Великая Отечественная война. Всех жителей д. Рыбки и окрестных деревень немцы увезли в Белоруссию. Была вывезена и моя семья. А в нашу местность пришёл немецкий карательный отряд и сжёг все окрестные деревни. Многие из них так и не возродились. Наша семья вернулась в Рыбки весной 1945 года. Здесь было пустое место. Мы жили в шалашах. Недалеко от деревни мальчишки нашли немецкий шалаш с нарами, обшитый мешковиной. В этом шалаше стали жить две семьи. Ещё после немцев остался амбар, в котором они держали лошадей. В этом амбаре тоже стали жить люди. Кушать было нечего, еду искали на полях, лугах, в лесу. Осенью 1941 года мама закопала глубоко в землю три ведра ржи. Мы нашли это место. Рожь уже начала портиться, мы сушили её, мололи. Мама варила кисель, супчик, добавляла крапиву, лебеду, пекла лепёшки. А мы, ребятишки, лазили по лугам в поисках щавеля, по лесам в поисках грибов и ягод. А взрослые в лесу валили деревья, обрубали сучья, таскали брёвна, жерди для строительства жилья. Так понемножку деревня начала отстраиваться. Весной приступили к севу. Ни лошадей, ни коров у нас не было. Не было и мужчин: многие не вернулись с войны, а кто пришел, были инвалидами после ранений, поэтому пахали землю женщины; впрягались семь - восемь человек и тащили плуг. В Сасроново давали зерно для посева. В 1946 году образовался совхоз «Рыбковский». Сразу в хозяйство для разведения и работ прислали несколько коров, быков и коней, для них построили небольшую  ферму. Школы  ещё     не  было,  и в  соседней деревушке Гридино жила старая женщина, её звали Александра Павловна Храброва. Она собирала у себя ребятишек и учила грамоте. Работать я пошла, как образовался совхоз. Работала в полеводстве, животноводстве - куда пошлют. В 1955 году у нас построили медпункт, и я стала работать санитаркой. В 1967 году открылся хлебоприёмный пункт, я ушла туда и проработала до 1976 года. Но потом опять вернулась на медпункт и отработала там 25 лет до пенсии. Я всегда старалась работать честно, добросовестно. В 1984 в газете «Сафоновская правда» про меня напечатали статью «Человек на своём месте», в которой рассказали о моей работе. Было очень приятно. Сейчас я вспоминаю мою жизнь и думаю, как же мы выжили тогда? Как не умерли от голода и холода? Как не пропали, не сбились с пути, стали хорошими людьми? Думаю, это потому, что мы всегда любили свою землю, свою Родину, мечтали о её процветании и благополучии».